Когда Маруся смеялась, это всегда было немного не к месту — как будто кто-то чихнул в библиотеке. Сначала все замирали, потом кто-то всё же улыбался, и тишина снова обретала голос. Она жила у бабушки каждое лето. Город был заброшен, как старая лодка у берега — выцветший, неспешный, полный жужжания и запахов. На щеках у Маруси были ямочки, но не детские — уже какие-то взрослые, с оттенком тревоги. Говорили, что отец уехал далеко и редко писал. Она же ничего не говорила — только всё смотрела на воробьёв, сидящих на проводах, будто ждала, что они принесут новости. У неё была привычка — гладить подоконник. Сидела, молчала, и рукой тихо, будто извиняясь, водила по краю. Иногда рисовала углём — портреты, морщины на щеках у бабушки, окна, в которых отражалась её грусть. Так они обычно сидели вдвоём у окна. Одна вязала длинными спицами, а другая мечтала или читала в слух книгу. Однажды, ближе к вечеру, она сказала: — А ты знаешь, что ветер — это просто как кто-то вспоминает? Бабушка улыбнулась и не ответила. Только занавеска дрогнула.