World begemot dog
*ᏴᎪᏀ* ᎻΘͲ ᏀᎪΝによるНачало плана было тихим и обречённым — как первый снег, который тоже не начинает с метели, а осторожно стелется по земле, зная, что ему предстоит покрыть всё.
Я вернулся в свою квартиру. Она встретила меня знакомым запахом одиночества — пыль, чуть пригоревшая с прошлого раза лампа, сладковатый дух мокрого пальто, висящего в темноте прихожей. Я не стал включать свет. Тёмные комнаты были моими союзниками.
Первым делом — чайник. Не потому что хотелось чая, а потому что так положено. Так делают люди, вернувшиеся с холода. Звук кипящей воды, его нарастающий, нетерпеливый свист — единственный голос в этой тишине. Он кричал там, на плите, а я стоял у окна и смотрел, как где-то вдалеке мигает неоновая вывеска. Чей-то чужой праздник.
Потом — чистое бельё. Я достал его из шкафа. Оно пахло стиральным порошком и затхлостью шифоньера — запах не жизни, а её консервации. Я медленно, почти ритуально застелил кровать. Гладил ладонью прохладную ткань, представляя, как это будет последнее, что я почувствую. Простая хлопковая ткань. Банально. И оттого ещё невыносимее.
Аптечка щёлкнула замком. Внутри аккуратно, рядами, стояли склянки, блистеры, пузырьки. Моё маленькое, личное арсенал против бессонницы, тревоги, самой жизни. Я выбрал не самое страшное. Самое надёжное. То, что не кричит, а усыпляет. То, что обещает не боль, а погружение. Как в тёплую ванну.
Я поставил на тумбочку стакан воды. Рядом разложил таблетки. Не кучкой, нет. Аккуратно, по одной. Белые, круглые, безликие. Как монетки для платного перехода на тот свет.
Сел на край кровати. Прислушался. Дом дремал. Слышался лишь гул холодильника и собственное дыхание — ровное, слишком спокойное для человека в такой момент.
Я поднял первую таблетку. Рассмотрел её на ладони. Она была маленькой и незначительной. Вся мощь, вся тишина, которую она в себе несла, была обманом. Я положил её на язык. Горечи не почувствовал. Сделал глоток воды — прохладной, безвкусной. Она проскользнула внутрь, как письмо в почтовый ящик. Безвозвратно.
Потом вторая. Третья. Я не торопился. Между глотками я смотрел в окно. На тёмный прямоугольник ночного неба. Я не думал ни о Боге, ни о вечности, ни о маме. Я думал о том, что у соседа за стеной, наверное, тоже бессонница. И что завтра утром завоет его будильник.
Я принял всё. Лёг. Повернулся на бок, к стене. Подтянул одеяло к подбородку. Было прохладно.
Теперь оставалось только ждать. Я слушал, как тикают часы. Каждый щелчок отмерял шаг к тому, откуда не возвращаются. Я не чувствовал ни страха, ни паники. Только лёгкую тяжесть в конечностях, нарастающую, как наркоз.
Мысли текли медленнее, расползались, как чернильные кляксы по промокашке. Я вспомнил лицо того людоеда — его спокойные, сытые глаза. И понял, что он, наверное, знал. Знает. Что его взгляд — это и был тот самый толчок, что отправляет шахматную фигуру с доски.
Свет за окном начал плыть, превращаться в размытое пятно. Тиканье часов стало глухим, далёким, как будто из-под толщи воды.
Последнее, что я успел подумать — что в мире прибавится ещё немного тишины. Ровно столько, сколько её было во мне.
И это было… правильно.
